Белорусский журнал международного права и международных отношений 1999 — № 2


международное право — международное уголовное право

ПОСТОЯННЫЙ МЕЖДУНАРОДНЫЙ УГОЛОВНЫЙ СУД

Игорь Фисенко

Фисенко Игорь Валентинович — кандидат юридических наук, начальник отдела договорно-правового управления Министерства иностранных дел Республики Беларусь

17 июля 1998 г. в Риме произошло кульминационное событие десятилетия международного права ООН — принятие Статута Международного уголовного суда. Мировое сообщество шло к этому долго (более семидесяти лет) и мучительно (через две мировые и десятки локальных войн). По сравнению со столь протяженной историей вопроса процесс проектирования договора, оформившего создание постоянного Международного уголовного суда, занял не более пяти лет, что составляет рекордный по краткости срок для выработки текста, сильно политически мотивированного и одновременно сложного юридически (Статут включает более 100 статей).

В 1982 г., после тридцатилетнего перерыва, Комиссия международного права по просьбе Генеральной Ассамблеи ООН возобновила свою работу над проектом Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества. В процессе работы над проектом Комиссия неоднократно высказывала мнение Генеральной Ассамблее, что принятие Кодекса будет неэффективным, если не будет сопровождаться созданием органа международной уголовной юрисдикции1. Однако Генеральная Ассамблея никогда прямо не реагировала на эти запросы.

4 декабря 1989 г. Генеральная Ассамблея в пункте 1 резолюции 44/39 предложила Комиссии в своей работе над проектом Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества рассмотреть вопрос о создании международного уголовного суда или другого международного судебного механизма с юрисдикцией над лицами, совершившими преступления, определенные в Кодексе, включая лиц, вовлеченных в трансграничный оборот наркотиков. Резолюция была принята по инициативе стран Карибского бассейна при особой роли Тринидада и Тобаго. В 1990 г. Комиссия рассмотрела различные варианты создания такого органа и включила этот анализ в свой доклад Генеральной Ассамблее2. В своих резолюциях 45/41 от 28 ноября 1990 г. и 46/54 от 9 декабря 1991 г. Генеральная Ассамблея повторила свою просьбу уже без специального упоминания оборота наркотиков.

В 1991 г. Комиссия приняла в первом чтении проект Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества и передала его правительствам для комментариев и замечаний. Поэтому в 1992 г. Комиссия в рамках работы над проектом Кодекса смогла целиком посвятить себя работе над вопросом о возможном создании международной уголовной юрисдикции. С этой целью была образована специальная рабочая группа, которая занялась рассмотрением основных положений доклада Комиссии, представленного Генеральной Ассамблее в 1990 г.

Рабочая группа пришла к основному выводу, что необходимо учредить международный уголовный суд путем принятия устава — многостороннего договора, который на первом этапе обладал бы юрисдикцией только над индивидами. Его юрисдикция должна ограничиваться международными преступлениями, определенными в действующих международных договорах, включая, но не ограничиваясь преступлениями, определенными в Кодексе преступлений против мира и безопасности человечества. Государство должно иметь возможность стать участником устава, не становясь при этом участником Кодекса. Доступ в суд должен быть открыт для государств — участников устава и, с определенными условиями, других государств; суд может быть задействован при необходимости и, как минимум, на первой стадии не должен иметь обязательную юрисдикцию и постоянно присутствующий в месте расположения суда состав судей. Наконец, при любой организации суда или другого органа он должен гарантировать справедливое разбирательство, независимость и беспристрастность3.

На той же сессии Комиссия отметила, что она завершила анализ вопроса о создании международного уголовного суда или другого международного судебного механизма, поставленного Генеральной Ассамблеей в 1989 г.; предложенная рабочей группой структура может быть вполне эффективной. Генеральной Ассамблее было предложено определить, должна ли Комиссия подготовить проект создания органа международной уголовной юрисдикции и на какой основе4.

Генеральная Ассамблея в пунктах 4—6 резолюции 47/33 от 25 ноября 1992 г. в ответ на доклад Комиссии предложила государствам представить Генеральному секретарю ООН письменные замечания по докладу рабочей группы и предложила Комиссии продолжить работу над вопросом путем разработки проекта устава международного уголовного суда, сделав этот вопрос приоритетным. В соответствии с резолюцией тринадцать государств представили комментарии5.

В 1993 г. Комиссия решила вновь создать рабочую группу, изменив на сей раз ее название — рабочая группа по проекту устава международного уголовного суда. В качестве доклада группа подготовила проект статей, снабженных краткими комментариями6.

Генеральная Ассамблея в резолюции 48/31 от 4 декабря 1993 г. предложила Комиссии завершить работу над проектом в 1994 г. В соответствии с резолюцией тридцать государств представили комментарии по проектам статей, разработанных рабочей группой7.

В 1994 г. Комиссия приняла проект устава, подготовленный рабочей группой на основе пересмотренного проекта 1993 г., и рекомендовала созвать дипломатическую конференцию для рассмотрения проекта устава и принятия международной конвенции об учреждении международного уголовного суда8.

Генеральная Ассамблея в результате оживленной дискуссии между сторонниками назначения даты созыва конференции, немедленного учреждения подготовительного комитета к конференции и включения в повестку дня следующей сессии пункта "Конференция ООН по учреждению международного уголовного суда" и теми, кто занимал более сдержанную позицию (они предлагали учреждение комитета ad hoc открытого состава для изучения вопроса и включение в повестку дня следующей сессии пункта "Вопрос об учреждении международного уголовного суда"), приняла резолюцию 49/53, являющуюся балансом между двумя позициями.

Генеральная Ассамблея решила учредить комитет ad hoc, открытый для всех государств — членов ООН и специализированных учреждений с целью анализа вопросов существа и административных вопросов, вытекающих из проекта устава, разработанного Комиссией международного права, и рассмотрения с этой точки зрения вопроса о мероприятиях по созыву международной конференции. В резолюции государствам предлагалось представить письменные комментарии по проекту. В повестку дня следующей сессии подлежал включению вопрос "Учреждение международного уголовного суда". На следующей сессии планировалось рассмотреть доклад комитета, письменные замечания и принять решение о созыве конференции по принятию конвенции о создании международного уголовного суда9.

Однако и в следующем, 1995 г. такое решение не было принято. Вместо комитета ad hoc был образован подготовительный комитет, в задачу которого входила подготовка проекта текста, который мог бы быть передан на конференцию (резолюция Генеральной Ассамблеи 50/46 от 18 декабря 1995 г.).

Только в 1996 г. принципиальное решение о созыве дипломатической конференции было принято, были определены приблизительные сроки ее созыва — 1998 г. (резолюция Генеральной Ассамблеи 51/207 от 17 декабря 1996 г.). В 1997 г. время созыва конференции было уточнено, а также определено место — г. Рим, 15 июня—17 июля 1998 г. (резолюция Генеральной Ассамблеи 52/160 от 28 января 1998 г.). В результате шести сессий подготовительного комитета на конференцию был представлен проект Статута, который включал более трех тысяч несогласованных предложений (квадратных скобок), зачастую диаметрально противоположных.

Несмотря на пессимистические ожидания, конференция сумела выработать и 17 июля 1998 г. принять окончательный текст Статута.

Уже в преамбуле Статута провозглашается один из основных принципов организации Суда — принцип дополняемости: "Международный уголовный суд, учрежденный на основании настоящего Статута, дополняет национальные органы уголовной юстиции". Суд призван дополнить национальные судебные органы в случае, если они отсутствуют или не могут выполнить своих функций в отношении вышеперечисленных преступлений. Таким образом, ни о каком приоритете юрисдикции Суда по отношению к юрисдикции национальных судов и тем более об исключительной юрисдикции Суда речь не идет.

Наиболее развернутое выражение этот принцип нашел в статье 17. Дело не может быть принято к производству в Суде, если оно расследуется государством или уже расследовано и принято решение не возбуждать уголовное преследование в отношении конкретного лица, или это лицо уже было судимо за деяния, в связи с которыми возбуждено дело, или не является достаточно серьезным, чтобы оправдать дальнейшие действия со стороны Суда.

Исключением в отношении первых двух оснований служит ситуация, когда государство не желает или неспособно осуществить уголовное преследование должным образом. Статья содержит исчерпывающий перечень условий, которые могут рассматриваться как нежелание и неспособность в данном контексте. При этом бремя доказывания наличия этих условий лежит на Суде.

Суд должен установить нежелание государства, которое, согласно пункту 2 статьи 17, может выражаться в том, что национальное преследование осуществляется с целью оградить лицо от уголовной ответственности за преступления, подпадающие под юрисдикцию Суда, либо оно необоснованно затягивается, либо судебное разбирательство не соответствует критериям независимости и беспристрастности. Суд же должен определить и наличие неспособности, которая, согласно пункту 3 статьи 17, выражается в полном или существенном развале или отсутствии национальной судебной системы и неспособности получить в свое распоряжение обвиняемого или необходимые доказательства, осуществить уголовное преследование.

Принцип дополняемости входит в очевидное противоречие с концепцией международных преступлений как преступлений против всего человечества, что подразумевает отправление правосудия от имени всего человечества международным судебным органом как правило, а не как исключение для случаев, когда национальная судебная система оказывается неэффективной.

Это вовсе не означает отрицание концепции международных преступлений, а свидетельствует об отставании развития механизма исполнения международного права от международного правотворчества. Для государств было гораздо проще согласиться с существованием новой категории в международном праве — международных преступлений — имея в виду, что механизм принуждения находится полностью в их руках. Существенные различия между декларациями материально-правовых норм и действительностью в течение долгого времени потребовали создания международного механизма, который все же обеспечивал бы их выполнение. И в качестве первого шага создан Суд как исключение, как дополнение национальным судам. Но можно быть уверенным, что рано или поздно концепция международных преступлений заставит изменить это промежуточное состояние и наделить Суд исключительной компетенцией в отношении международных преступлений.

Постоянный Международный уголовный суд компетентен рассматривать дела о совершении геноцида, преступлений против человечности, военных преступлений и преступления агрессии.

В отношении преступления агрессии особое внимание привлекает статья 16 Статута Международного уголовного суда, согласно которой Совет Безопасности имеет право отсрочить расследование или уголовное преследование на год с возможностью продления этого срока каждый раз на год путем принятия резолюции на основании главы VII Устава ООН. Так удалось избежать паралича работы Суда при простом рассмотрении Советом Безопасности ситуации, как это предлагалось в одном из вариантов данной статьи10. Такое рассмотрение может длиться сколь угодно долго и не сопровождаться принятием какого-либо решения. Согласно Статуту должно быть принято специальное решение, что гораздо усложняет процедуру отсрочки по сравнению с простым рассмотрением ситуации или даже определением ее в качестве угрожающей миру. Причем в Статуте речь идет именно об отсрочке расследования или уголовного преследования, что предполагает, что оно в конечном счете состоится (альтернативные варианты просто указывали, что уголовное преступление не может быть начато).

Несмотря на столь прогрессивные положения Статута по вопросу о взаимоотношениях между Судом и Советом Безопасности, вопрос о преследовании за совершение агрессии в нем остался нерешенным, что справедливо можно считать одной из главных неудач конференции по принятию Статута. Преступление агрессии включено в юрисдикцию Суда в соответствии с пунктом 1 статьи 5 Статута. Однако упоминание агрессии в ряду подсудных преступлений имеет на момент принятия Статута лишь значение декларации о намерении включить это преступление в юрисдикцию Суда. Согласно пункту 2 той же статьи Суд сможет осуществлять юрисдикцию в отношении преступления агрессии лишь после принятия определения этого преступления в соответствии с процедурой пересмотра Статута. Учитывая, что выработка определения агрессии, принятого Советом Безопасности в 1974 г., заняла более двадцати лет, можно предположить, что декларативный характер упоминания агрессии как преступления, входящего в компетенцию Суда, сохранится в течение долгого времени, так как выработка определения преступления агрессии затянется надолго.

Нужно добавить, что преступление агрессии гораздо ближе других подвело Суд к исключительной юрисдикции. Если, согласно пункту 3 статьи 20, все другие преступления могут рассматриваться и в национальных судах, после чего повторное разбирательство в Суде за исключением ряда случаев невозможно, то преступление агрессии даже после рассмотрения в национальном суде может быть рассмотрено в Суде. Однако, как уже говорилось выше, все полномочия Суда по рассмотрению преступления агрессии являются потенциальными и смогут быть реализованы лишь после принятия определения этого преступления.

Что касается других преступлений, то при определении преступления геноцида Статут исходит из определения Конвенции о геноциде 1948 г. Это определение не включает действия, совершаемые с намерением уничтожить группу населения по политическим мотивам, за счет которых эту категорию предлагалось расширить. Однако это не препятствует преследованию таких действий как преступлений против человечности.

Статут — первый универсальный договор, в котором содержится определение преступлений против человечности. Статья 7 Статута исходит из современного понимания этой категории и не требует существования связи преступлений против человечности с каким-либо вооруженным конфликтом, как это предусмотрено в тексте Устава Трибунала по бывшей Югославии и неоднократно предлагалось при подготовке Статута.

Статут содержит развернутый перечень деяний, которые квалифицируются в качестве военных преступлений. Несмотря на то, что он основывается на перечне серьезных нарушений Женевских конвенций о защите жертв войны 1949 г. и Дополнительных протоколов к ним 1977 г., в него внесены некоторые изменения и дополнения, большинство из которых можно рассматривать как договорное закрепление сложившихся обычных норм международного права. Наиболее важные из них относятся к области немеждународных вооруженных конфликтов.

Статья 8 Статута однозначно относит серьезные нарушения статьи 3, общей для Женевских конвенций, совершенные в период внутренних вооруженных конфликтов, к военным преступлениям. Это относится и к Протоколу I
с той лишь разницей, что в Статуте воспроизводятся его положения, но отсутствует прямая ссылка на него, так как он до сих пор не получил всеобщего признания. Причем Статут идет дальше, чем Протокол II, он не требует, чтобы в конфликте обязательно в качестве одной из сторон участвовали государственные вооруженные силы. Согласно подпункту f) пункта 2 статьи 8 в качестве военных преступлений рассматриваются деяния, совершенные в период затяжного вооруженного конфликта на территории одного из государств-участников не только между правительственными властями и организованными вооруженными группами, но и между самими такими группами. К тому же в Статуте отсутствует требование, содержащееся в Протоколе II, что такие группы должны контролировать какую-то часть территории.

Статут несколько расширяет категорию преступлений, в отношении которых в договорном порядке закрепляется неприменение сроков давности (ст. 29), включая в их число агрессию. До сих пор этот вопрос регулировался Конвенцией о неприменимости сроков давности к военным преступлениям и преступлениям против человечества от 26 ноября 1968 г., которая так и не получила универсального признания.

Однако компетенция Суда не ограничивается лишь собственно международными преступлениями. Такое расширение компетенции абсолютно оправдано, так как речь идет о преступлениях против отправления правосудия и о возмещении ущерба потерпевшим. Было бы нелогично наделить Суд полномочиями по отправлению правосудия над международными преступлениями и парализовать его работу, не предоставив ему возможность защищать интересы правосудия. Поэтому статья 70 Статута наделяет Суд юрисдикцией в отношении дачи ложных показаний, оказания давления на свидетелей и должностных лиц Суда, вымогательства или получения взятки в качестве должностного лица Суда, совершенных преднамеренно, а статья 71 дает ему возможность наказывать лиц, присутствующих в Суде, за непозволительное поведение.

Функция правосудия подразумевает восстановление справедливости в полном объеме и достижение не только морального, но и материального удовлетворения потерпевшей стороны. Поэтому Суд уполномочен решать вопросы возмещения ущерба пострадавшим. В соответствии со статьей 75 Статута Суд устанавливает принципы, касающиеся возмещения ущерба потерпевшим, а в ответ на поступившую просьбу или, в исключительных случаях, по собственной инициативе может определить размер ущерба и вынести решение о его возмещении.

Оформляя участие в Статуте, государство тем самым автоматически, без специального заявления, в силу пункта 1 статьи 12 признает юрисдикцию Суда в отношении четырех указанных выше преступлений. Это одно из самых главных завоеваний конференции. На подготовительной стадии основными вариантами признания юрисдикции были признание юрисдикции в отношении геноцида в силу самого факта оформления участия в Статуте и возможность признания юрисдикции Суда в отношении других преступлений путем специального заявления или, наоборот, возможность отказа от признания юрисдикции в отношении других преступлений путем такого заявления. Однако в этом случае компетенция Суда была бы похожа на лоскутное одеяло, в котором в связи с непризнанием юрисдикции в отношении некоторых преступлений со стороны отдельных государств зияли бы бреши (эти бреши и так будут существовать в силу неучастия ряда государств в Статуте — cм. ниже об условиях осуществления юрисдикции). Несомненно, принятый в Статуте порядок — более жесткий, но он является единственно приемлемым с точки зрения эффективности.

Такой порядок признания юрисдикции вовсе не противоречит стратегическому принципу дополняемости, как считают некоторые авторы: "Решение о том, что Суд должен только дополнять, а не заменять национальные суды в отношении определенных категорий преступлений, в принципе дает отрицательный ответ и на вопрос о том, может ли Международный уголовный суд иметь "неотъемлемую" (inherent), только ему присущую предметную юрисдикцию"11. Осуществление Судом юрисдикции, независимо от способа ее признания (сразу в отношении всех преступлений, указанных в Статуте, — как было принято, или после оформления участия в Статуте путем специальных заявлений — как предлагалось), а не способ ее признания подчинено принципу дополняемости. В приведенном высказывании допущена ошибка, так как "неотъемлемая" юрисдикция приравнивается к юрисдикции исключительной. В действительности же в первом случае речь идет о порядке признания юрисдикции, а во втором — о порядке ее осуществления.

Однако и это завоевание ("неотъемлемая" юрисдикция) не досталось без потерь. Статья 124, устанавливающая переходные положения, позволяет государству, оформляющему участие в Статуте, в течение семи лет не признавать юрисдикцию Суда в отношении категории военных преступлений, если преступления совершались его гражданами или на его территории. С точки зрения юридической и обычной логики эта норма лишена всякого смысла. Можно попытаться объяснить непризнание в принципе юрисдикции Суда в отношении некоторых преступлений, что вряд ли удастся сделать в отношении международных преступлений (тому доказательством — все предыдущее изложение). Однако временное непризнание можно объяснить лишь политическими соображениями. Конечно, можно приводить доводы, что семь лет — достаточный срок, чтобы осуществить преследование военных преступников в национальных судах и не прибегать к помощи Суда международного, но вряд ли эти доводы явились определяющими для включения этого положения. В условиях отсутствия сроков давности для преследования за международные преступления возможность временной отсрочки для признания юрисдикции выглядит даже забавно.

Благодаря сделанному выбору в пользу неотъемлемой юрисдикции, Статут избавился от другого слабого места — требования о признании юрисдикции в отношении конкретного вида преступлений со стороны государства — участника Статута в качестве условия осуществления юрисдикции (ст. 12 Статута и ст. 7 проекта Статута).

В предварительных вариантах этой статьи в качестве такого условия предлагалось установить необходимость признания юрисдикции Суда в отношении конкретного вида преступлений со стороны государства — участника Статута (это было возможно в силу того, что при этом варианте государства могли не признавать юрисдикцию в отношении отдельных преступлений, становясь участниками Статута) или даже необходимость согласия определенного круга государств (государства места содержания под стражей, государства, на территории которого совершено преступление, государства гражданства обвиняемого, государства гражданства потерпевшего, государства, запросившего выдачу) с осуществлением юрисдикции по каждому конкретному делу. Такой порядок сводил бы на нет все преимущества заранее согласованного механизма преследования, каковым является постоянный Международный уголовный суд.

В результате был избран третий вариант, который тоже не лишен недостатков. Согласно статье 12, если только ситуация не передается в Суд по инициативе Совета Безопасности, Суд может осуществлять свою юрисдикцию при условии, что государство, на территории которого имело место деяние, и государство гражданства обвиняемого являются участниками Статута и тем самым признают юрисдикцию Суда в принципе или, не являясь участниками Статута, признают юрисдикцию Суда по конкретному делу. Таким образом, осуществление Судом юрисдикции ставится в зависимость от позиции целого ряда государств, среди которых, как ни странно, нет государства, которое обладает юрисдикцией и, главное, реальной возможностью предать обвиняемого суду, а именно, государства места содержания под стражей.

Такое условие не соответствует принципу универсальной юрисдикции, применимому в отношении международных преступлений. Согласно этому принципу любое государство обладает юрисдикцией для суда над обвиняемым в совершении международного преступления. При этом не требуется согласие с осуществлением правосудия со стороны какого-либо иного государства, будь то государство гражданства обвиняемого или государство, на территории которого имело место преступление. Государство места содержания под стражей принимает решение о преследовании обвиняемого самостоятельно или о передаче его Международному уголовному суду, реализуя таким образом свое право и одновременно обязанность по уголовному преследованию обвиняемого в качестве альтернативы его выдаче другому государству. В этой связи с учетом принципа дополняемости нелогичным представляется полное игнорирование позиции государства места содержания под стражей — государства, занимающего ключевое место в осуществлении Судом юрисдикции (эта позиция может выражаться в неучастии в Статуте), — и перемещение центра тяжести на позицию государства гражданства, которое, наоборот, не играет какой-либо существенной роли в процессе преследования.

В то же время представляется необоснованным радикальное мнение о необходимости исключения положения об условиях осуществления юрисдикции из Статута вообще. Это было бы логичным, если бы Суд имел исключительную юрисдикцию. Однако, следуя в русле концепции дополняемости, нельзя не учитывать позицию государства места содержания и, соответственно, не рассматривать ее в качестве условия осуществления Судом юрисдикции.

Правом обращения в Суд, согласно статье 13 Статута, обладают государства — участники Статута и Совет Безопасности, которые могут передать Прокурору соответствующую просьбу с описанием ситуации и имеющихся у них доказательств. Кроме них правом возбуждения дел по собственной инициативе обладает также Прокурор Суда.

Вопрос о передаче ситуации Советом Безопасности был рассмотрен выше. Два других способа инициирования рассмотрения дела в Суде также заслуживают пристального внимания, так как вопрос об осуществлении Судом юрисдикции является одним из ключевых в концепции Суда.

В рамках курса на активизацию роли Прокурора в деятельности Суда статья 14 Статута определяет, что ситуация передается государствами-участниками Прокурору. На основании полученной информации Прокурор проводит расследование ситуации для определения того, следует ли предъявить обвинение одному или нескольким лицам за совершение преступлений. При этом, как указано в пункте 1 статьи 18, Прокурор может определить, что имеются разумные основания для начала расследования, и продолжить расследование дела либо, установив, что такие основания отсутствуют, прекратить дело.

Полномочие Прокурора начинать расследование proprio motu, провозглашенное в статье 13 и подробно урегулированное в статье 15, выделяется из общей концепции Статута, основанной на принципе дополняемости и отсутствии у Суда исключительной компетенции в отношении какой-либо категории преступлений. Оно является одним из существенных завоеваний сторонников сильного Суда, достигнутых на конференции по принятию Статута, и одним из предвестников возможного усиления полномочий Суда в будущем.

Действительно, без "активного" Прокурора Суд вряд ли сможет стать сколько-нибудь заметным учреждением, реагирующим на злободневные международные проблемы. Как показывает практика Комитета по гражданским и политическим правам, судов по правам человека, государства крайне неохотно передают дела на рассмотрение международных судов вообще и по политически значимым вопросам особенно (лишь в Европейском суде по правам человека за полвека его существования было рассмотрено одно (всего лишь одно!) дело по жалобе Ирландии в отношении Великобритании). Причиной тому служит опасение самому впоследствии оказаться в состоянии преследуемого в Суде, ухудшить отношения с другим государством. Совет Безопасности также не является образцом последовательного и беспристрастного подхода к ситуациям, находящимся на его рассмотрении. Его обращение в Суд всегда сможет заблокировать один из постоянных членов.

Нужно отметить, что активная роль Прокурора может проявиться не только в случаях, когда ситуация не передается ни государством-участником Статута, ни Советом Безопасности, но и в случаях, когда обращение государства или Совета Безопасности затрагивает не всю сложившуюся ситуацию, а лишь ее часть. Например, в обращении речь идет о конкретных преступлениях, совершенных конкретными лицами в определенный период времени, чтобы тем самым ограничить юрисдикцию Суда, в то время как реальная ситуация гораздо более сложная, преступления гораздо широкомасштабнее, круг вовлеченных в их совершение лиц шире. Полномочия, предоставленные Прокурору Статутом, позволяют ему действовать независимо и быстро реагировать на сложившуюся ситуацию.

В то же время реализация полномочий Прокурора начинать расследование proprio motu и осуществление Судом юрисдикции на его основе не лишены ряда проблем, связанных с тем, что общая концепция Суда — это концепция гораздо менее сильного и самостоятельного Суда. В ряде случаев осуществление Судом юрисдикции по инициативе Прокурора может привести к параличу Суда в силу собственного бессилия перед нежеланием ключевых для проведения расследования Прокурором и осуществления Судом юрисдикции государств сотрудничать с ними. Реально Суд сможет функционировать лишь в том случае, если за ним будут стоять заинтересованные в результативности Суда государства или Совет Безопасности, способные оказать ему любую поддержку. В случае передачи ситуации Прокурору государством или Советом Безопасности такая поддержка может презюмироваться. Если же дело рассматривается по инициативе Прокурора, то в отсутствие такой поддержки может сложиться ситуация, когда Прокурор не сможет собрать необходимые доказательства, а судейская коллегия — добиться явки обвиняемого и исполнения приговора. Однако, несмотря на это, наделение Прокурора правом начинать расследование по собственной инициативе является очень прогрессивным.

Статут дает ответ и на опасения государств по поводу возможной чрезмерной активности Прокурора. Согласно пункту 3 статьи 13 расследование может начаться лишь с санкции Палаты предварительного производства, которая призвана установить отсутствие оснований для непринятия дела к производству, составляющих содержание принципа дополняемости (ст. 17, см. об этом выше).

Вопрос о приемлемости рассмотрения дела в Суде может быть повторно поставлен перед Палатой после начала Прокурором расследования. Он может быть поставлен перед Палатой Прокурором при желании продолжить расследование вопреки просьбе государства передать расследование или по прямому протесту самого государства. При этом круг государств, способных усомниться в приемлемости рассмотрения дела, определен несколько нечетко. Согласно пункту 1 статьи 18 он охватывает все государства — участники Статута и те государства, которые обычно осуществляли бы юрисдикцию в отношении данных преступлений. Учитывая природу международных преступлений, круг таких государств мог бы определяться гораздо проще — это любое из государств.

Побудительным мотивом для государств к действию должно послужить уведомление Прокурора о начале расследования. Причем такое уведомление может быть сделано и на конфиденциальной основе и содержать ограниченный объем информации, если Прокурор считает необходимым обеспечить защиту лиц и предотвратить уничтожение доказательств или помешать скрыться лицам. Преимущества подобных конфиденциальных сообщений широко проявили себя в практике деятельности Трибунала по бывшей Югославии.

При постановке вопроса о приемлемости государство может ссылаться на то, что оно ведет или провело расследование в отношении своих граждан или других лиц, находящихся под его юрисдикцией. Получив такое уведомление, Прокурор может либо сам передать расследование в отношении этих лиц государству, либо обратиться в Палату предварительного производства с ходатайством разрешить проведение расследования.

Статут предоставляет необходимые гарантии в связи с заявлением протеста как государствам, так и в интересах следствия. Интересы государства, подавшего протест, защищены тем, что после подачи протеста Прокурор должен приостановить расследование (п. 7 ст. 19). Интересы следствия защищены тем, что Прокурор до вынесения постановления по протесту может просить у Суда разрешение на принятие необходимых мер в области расследования с целью сохранения доказательств в тех случаях, когда существует уникальная возможность получить важное доказательство или имеется серьезная опасность того, что такое доказательство впоследствии получить будет невозможно, на завершение сбора и изучения доказательств, которые были начаты до получения протеста, и на предотвращение побега лиц, в отношении которых Прокурор уже запросил ордер на арест. Если будет принято решение о передаче расследования государству, Прокурор может обратиться к соответствующему государству с просьбой предоставить информацию о производстве по данному делу. Если эта информация неудовлетворительна и свидетельствует о нежелании или неспособности государства должным образом провести расследование, Прокурор имеет возможность продолжить расследование.

Приемлемость дела к производству или юрисдикция Суда могут быть опротестованы только один раз и, как правило, на начальной стадии разбирательства. После завершения предварительного производства и утверждения обвинений протесты могут подаваться лишь в качестве исключения. В этом случае протесты направляются в Судебную палату.

Статут содержит исчерпывающие гарантии для государств и против возможной пассивности Прокурора. Статут предусматривает возможность обжалования решения Прокурора не проводить расследование. Эта ситуация может стать предметом рассмотрения Палаты предварительного производства по инициативе самого Прокурора согласно пункту 3 статьи 19, если Прокурор сам пожелает заручиться мнением судейской коллегии. Пункт 3 статьи 53 дает право вынести вопрос на рассмотрение Палаты и государству, передавшему ситуацию Прокурору, и Совету Безопасности. При этом Палата не пересматривает решение Прокурора сама, а может просить Прокурора пересмотреть свое решение. Наконец, система сдержек завершается правом самой Палаты предварительного производства пересмотреть решение Прокурора не предпринимать действий. Правда, это право действует лишь в случае, если Прокурор прекратил расследование, так как имел основания полагать, что проведение расследования не будет отвечать интересам правосудия с учетом тяжести преступления, интересов потерпевших, возраста предполагаемого преступника и его роли в совершении преступления.

Весьма важным в регулировании юрисдикции Суда является положение о запрете повторного разбирательства по одному и тому же делу — принцип ne bis in idem, закрепленный в статье 20 Статута. Вообще этот принцип призван регулировать взаимоотношения в рамках одной судебной системы и не допустить в ее рамках повторного разбирательства. При его перенесении в систему международной юстиции он получает новое значение, так как призван регулировать более широкий круг отношений — предупредить повторное разбирательство не только в рамках самого Международного уголовного суда, но и в национальных судебных органах. В отношении Международного уголовного суда этот принцип имеет три различных значения.

Первых два не вызывают каких-либо осложнений и представляются очевидными. В рамках самого Суда никакое лицо не может быть судимо за деяние, составляющее основу состава преступления, в отношении которого данное лицо было признано виновным или оправдано Судом. При проведении национального разбирательства лицо не может быть судимо за преступление, подпадающее под юрисдикцию Суда, в связи с которым это лицо уже было признано виновным или оправдано Судом. Это положение не препятствует национальным органам осуществлять преследование лиц, если при разбирательстве в Суде доказательства совершения международных преступлений были признаны недостаточными (например, факты убийств подтвердились, но нет доказательств того, что они носили массовый и систематический характер, чтобы быть квалифицированными в качестве преступления против человечности). Таким образом, лицо не сможет избежать ответственности за преступления по национальному уголовному праву.

Гораздо более дискуссионной является зависимость разбирательства в Суде от предыдущего национального разбирательства. В соответствии с принципом дополняемости, согласно пункту 3 статьи 20, принцип ne bis in idem применим и в этом случае с некоторыми исключениями. Суд не может осуществлять повторное преследование лица за исключением случаев, которые свидетельствуют о нежелании государства осуществить реальное преследование. Перечень исключений из данного принципа идентичен перечню условий, которые могут рассматриваться как нежелание осуществить уголовное преследование должным образом согласно пункту 2 статьи 17. Соответственно, Суд может осуществить повторное преследование лица, если национальное преследование осуществлялось с целью оградить лицо от уголовной ответственности за преступления, подпадающие под юрисдикцию Суда, или судебное разбирательство не соответствовало критериям независимости и беспристрастности.

К сожалению, Статут не воспринял еще одно исключение из этого принципа, которое предусмотрено в уставах международных трибуналов (например, ст. 10 Устава Трибунала по бывшей Югославии). Лицо может быть осуждено в национальном суде за деяние, которое суд квалифицировал как обычное преступление, хотя налицо международное преступление. Естественно, что мера наказания в таком случае гораздо менее строгая, она неадекватна тяжести совершенного. В таких случаях национальное разбирательство также не должно препятствовать рассмотрению дела в Суде. Видимо, чтобы восполнить возникший пробел, эту ситуацию нужно рассматривать как частный случай попытки оградить лицо от уголовной ответственности за преступления, подпадающие под юрисдикцию Суда, предусмотренный в статье 20.

В отличие от уставов международных трибуналов ad hoc Статут содержит статью 21, определяющую в общем плане применимое Судом право. Естественно, это прежде всего сам Статут и документы, которые предстоит принять в его развитие — Элементы преступлений и Правила процедуры и доказывания. В соответствующих случаях Суд применяет международные договоры, принципы и нормы международного права, среди которых особо выделяются общепризнанные принципы международного права вооруженных конфликтов.

Лишь в случае невозможности применения вышеперечисленных источников Суд применяет принципы права, общие для правовых систем мира. При этом особо выделяется законодательство государств, которые при обычных обстоятельствах осуществляли бы юрисдикцию в отношении данного преступления. Для того чтобы сделать практику применения национальных источников единообразной, Статут обусловливает их применение соответствием этих принципов Статуту и другими международно-правовыми нормами.

Впервые в международной практике Статут прямо поощряет прецедентную практику, предусматривая возможность применять принципы и нормы права в соответствии с тем, как они были истолкованы в его предыдущих решениях. Это также позволит в условиях недостаточности источников регулирования обеспечить единообразие практики Суда.

C вопросом о применимом праве тесно связан вопрос о применимых мерах наказания. Он решен в Статуте в весьма общем плане — установлена приблизительная шкала наказаний и указаны самые общие критерии определения мер наказания.

Следуя примеру уставов международных трибуналов ad hoc, Статут не предусматривает назначение смертной казни. Как уже говорилось выше, это ограничение представляется не таким однозначным, как может показаться с первого взгляда. Во многих государствах отмена смертной казни не затронула серьезных преступлений, совершаемых в период вооруженного конфликта. Это исключение содержится в национальном законодательстве ряда стран, а также в международно-правовых документах, оформляющих отмену смертной казни. Кроме того, правовые традиции многих стран (например, стран Африки, Арабского Востока) требуют применения этой меры наказания, в противном случае справедливость не может считаться восстановленной. Конечно, путем запрета применения смертной казни достигается единообразие в практике назначения мер наказания. Но эта позиция выглядит навязанной. Более того, в силу национальных особенностей, неприменение смертной казни будет рассматриваться в некоторых случаях населением наиболее затронутых преступлением стран как нарушение справедливости, что не позволит Суду достичь конечной цели отправления правосудия. Гораздо более демократичным было бы предусмотреть возможность применения смертной казни в качестве меры наказания в случае, если законодательство государства, передающего обвиняемого суду, предусматривает такую меру наказания за преступление, в связи с которым обвиняемый передается суду.

Статья 77 предусматривает, что единственным основным видом наказания является лишение свободы, которое может быть пожизненным в силу исключительно тяжкого характера преступления или срочным — на срок не более 30 лет. Помимо лишения свободы в качестве дополнительной меры наказания Суд может назначить штраф и конфискацию доходов, имущества и активов, полученных в результате преступления. Статут называет лишь два критерия для определения меры наказания — тяжесть преступления и личность осужденного, оставляя их конкретизацию Правилам процедуры и доказывания.

В качестве общего вывода после анализа общих положений Римского статута Международного уголовного суда можно отметить, что в нем реализовалась концепция суда с параллельной юрисдикцией. Государства имеют свободу выбора между Судом и выдачей другому государству или преданием собственному суду. Эффективность такого механизма может быть различной, и, очевидно, она будет невысокой в случае причастности государства к совершению преступления. Однако таким образом идее создания постоянного международного уголовного суда дан исторический шанс. Несмотря на некоторые "слабости" в организации Суда, сам факт его создания означает огромный шаг вперед. Можно надеяться, что в процессе совершенствования его деятельности концепция суда претерпит изменения, круг полномочий Суда расширится, увеличится его эффективность. В нынешней редакции Статута предвестником таких изменений, как уже отмечалось, являются достаточно широкие полномочия Прокурора, которые с трудом уживаются с общей концепцией Суда, построенной на принципе дополняемости.

Реально Суд начнет функционировать лишь после вступления Статута в силу, что требует оформления участия в Статуте как минимум шестидесяти государств. Учитывая юридическую сложность международного договора, учреждающего Суд, требование согласия большого числа государств, негативное отношение к нему со стороны ряда постоянных членов Совета Безопасности ООН (США, Китая, в определенной мере России), финансовые последствия — необходимость уплаты членских взносов, можно прогнозировать, что Суд реально появится лишь в следующем тысячелетии. Но основа создания Суда уже заложена, и его появление неминуемо.

1 См.: Док. ООН A/38/10. П. (c)(i); A/41/10, П. 146—148, 185; A/42/10. П. 29—36; A/44/10. П. 211—216.
2 См.: Док. ООН. A/45/10. П. 106—165.
3 См.: Док. ООН. A/47/10. Приложение.
4 Там же. П. 104; см. также об этой стадии работы Комиссии международного права: Верещетин В.С. Международный уголовный суд: новые перспективы? // Московский журнал международного права. 1993. № 2. С. 3—13.
5 См.: Док. ООН A/CN.4/452 и Add. 1, 2, 3.
6 См.: Док. ООН A/48/10. Приложение; см. также описание результатов работы Комиссии. Верещетин В.С. О работе Комиссии международного права ООН // Московский журнал международного права. 1994. № 1. С. 21—26.
7 См.: Док. ООН А/CN.4/458 и Add. 1—8.
8 См. описание результатов работы Комиссии: Верещетин В.С. О работе 46-й сессии Комиссии международного права ООН // Московский журнал международного права. 1994. № 4. С. 36—43.
9 См. описание результатов работы комитета ad hoc: Колодкин Р. А., Панин И.А. Обсуждение проекта Устава Международного уголовного суда в специальном комитете Генеральной Ассамблеи ООН // Московский журнал международного права. 1996. № 4. С. 69—80.
10 См.: Док. ООН А/CONF.183/2/Add.1. Ст. 10. П. 7. Вариант 1.
11 См.: Верещетин В. С. О работе 46-й сессии Комиссии международного права ООН. С. 37.


Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter

Сообщество

  • (029) 3222740
  • Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.
© 2021 Международное общественное объединение «Развитие». All Rights Reserved.